Татьяна Бровкина: «Эпоха кардинальных экспериментов ушла, но запрос на честность и смелость архитектуры остается»

– Многие до сих пор воспринимают советский модернизм и брутализм как безликие коробки. В чем их эстетика?  
– Разговор о советском модернизме нужно начинать с советского авангарда и конструктивизма двадцатых и тридцатых годов. Это был невероятно плодотворный, хотя и короткий период поиска нового архитектурного языка, построенного на отрицании старой буржуазной декоративности. В Ленинграде объектов того времени почти не сохранилось, а вот Москва гордится наследием Константина Мельникова, чей знаменитый деревянный павильон «Махорка», фабричные клубы, собственный дом-мастерская и даже гаражи признаны архитектурными шедеврами эпохи.  
Советский модернизм и брутализм шестидесятых и восьмидесятых годов стали прямым продолжением той революционной мысли. В основе стиля лежит абсолютная архитектурная честность и функционализм, выражающиеся в отказе от накладного декора, лепнины и любого фасадного украшательства. Главная ценность этого направления – открытость конструкций и искреннее отношение к материалам. Если здание построено из бетона или кирпича, оно и должно демонстрировать бетон или кирпич, а его форма должна отражать внутреннюю функцию и структуру. Это не бессмысленные коробки, а сложнейшая работа с объемами, пропорциями, светом и тенью. 

– Чем подход советских архитекторов эпохи модернизма отличался от работы специалистов в современном девелопменте? 
– Ключевое различие кроется в приоритетах. В эпоху совмода первичным было формообразование. Архитектор работал градостроительными объемами, сопоставляя мощные горизонтальные и вертикальные блоки, проектируя сложнейшие консоли и выверяя соотношения падающих теней. У мастеров того времени было больше свободы в поисках оригинальной, индивидуальной пространственной формы.  
Сегодня мы живем в условиях, когда заказчик стремится выжать максимум полезной продаваемой площади из каждого квадратного метра земельного участка. Из-за жестких экономических ограничений архитекторы практически не могут позволить себе сложную объемно-пространственную композицию с перепадами и консольными выносами. В итоге работать приходится исключительно на плоскости двухмерного фасада, пытаясь найти разнообразие в многослойности, ритме оконных проемов, смене материалов или нарезке панелей. То, что в советском модернизме было вторичным и лишь подчеркивало форму, сегодня стало практически единственным доступным инструментом декора.  

– Разрушение таких гигантов, как СКК и ЛДМ, вызвало большой резонанс. Какова ваша профессиональная оценка этих событий?  

– Это два совершенно разных градостроительных примера.   
Что касается СКК «Петербургский», то при всей безусловной инженерной уникальности его провисающей стальной мембраны, новый комплекс, появившийся на его месте, предлагает городу совершенно иной язык – эмоциональный деконструктивизм. Архитектуру старого СКК можно отнести к строгому, классическому «пантеону». Новый объект создан для того, чтобы генерировать яркий эмоциональный вау-эффект, пусть даже у кого-то он вызывает отрицание. В контексте этой локации подобный акцент вполне имеет право на существование.  
С Ленинградским дворцом молодежи ситуация иная. Это был великолепно вписанный в ландшафт многообъемный комплекс. В отличие от жестких спортивных арен ЛДМ обладал гибкой структурой и идеально подходил для приспособления под современный креативный кластер, отель или общественный центр. Его снос ради жилой застройки – это прямая утрата уникальной среды.  

– Какие объекты советского модернизма и брутализма в Петербурге вы считаете наиболее удачными, но недооцененными?  
– Мой фаворит – выдающий пример работы с утилитарной функцией – гаражный кооператив на Уральской улице на Васильевском острове, фасад которого выполнен из объемных панелей с вертикальной разрезкой и выглядит невероятно стильно и графично. Подавляющее большинство современных паркингов с ним не сравнится. Шедевром кирпичного брутализма выступает пятый корпус ЛЭТИ на улице Профессора Попова, уже признанный объектом культурного наследия, где за счет сдвижек объемов, перепадов высот и внутренних световых дворов создается мощнейшее пластическое высказывание.  
Стоит отметить Первый жилой дом Ленсовета на набережной Карповки, спроектированный Левинсоном и Фоминым, который современники критиковали за открытые бетонные лестницы. Однако с точки зрения архитектурной выразительности он уникален. Наконец, особого внимания заслуживают высотные доминанты городских районов, включая ЦНИИ Робототехники и технической кибернетики на Тихорецком проспекте, НИИ «Радуга» на Кантемировской улице и здание «Ленгидропроекта» (НИИ ОПБ) на проспекте Испытателей. Они безупречно выполняют задачу высотных акцентов окружающих улиц и площадей и задают пространственный каркас всей застройке.  

– Можно ли отреставрировать советский брутализм и конструктивизм без потери аутентичности?  
– Сохранить оригинальную эстетику вполне реально, и удачные примеры в городе есть. В Кондратьевском жилмассиве при комплексной реконструкции стены утеплили изнутри путем укладки второго слоя из газобетона, что позволило полностью сохранить внешнюю пластику фасада, угловые окна и оригинальные ниши. В то же время негативным примером служат работы на гостинице «Москва» на площади Александра Невского, где брутальный фасад Давида Гольдгора с глубоким рельефом просто зашили в плоские композитные панели и синее остекление, полностью уничтожив авторский пластический замысел и превратив здание в безликий евроремонт.  

– Во многих районах Петербурга есть заброшенные советские ДК или типовые кинотеатры. Почему девелоперам так тяжело работать с этим типом объектов?  
– Первая проблема – это узкоспециализированная пространственная схема. Типовой кинотеатр представляет собой глухой зальный объем с наклонным полом, высоким потолком и отсутствием окон. Чтобы превратить его в торговый или офисный центр, необходимо либо врезать внутренние перекрытия, что разрушает несущий каркас, либо прорубать окна в капитальных стенах, либо мириться с наличием неликвидного пространства без света. Из-за этого там чаще всего размещается супермаркет на первом этаже и спортивный клуб или сквот в зале. Это произошло с «Гигант-Холлом» или силовой подстанции фабрики «Красное Знамя», которую приспосабливают под МФК с функцией общественного питания и СПА-комплексом. Но полноценно капитализировать такой объем действительно сложно. 
Вторым стоп-фактором становится территория вокруг объекта. Социалистическая архитектура проектировала не изолированную коробку, а целостную среду, поэтому кинотеатры и ДК всегда отступали от красной линии, формируя перед собой площадь, сквер и систему пешеходных подходов. Коммерческий девелопмент, напротив, стремится освоить максимальный процент пятна застройки, чтобы выжать из участка экономику. В результате возникают градостроительные конфликты и протесты жителей – не столько из-за сноса самого здания, сколько из-за утраты открытого, гуманного пространства и зелени.  

– Можно ли сказать, что советский модернизм окончательно ушел в прошлое, или его приемы используются в современной практике?  
– Как эпоха масштабного государственного заказа на монументальное формообразование этот период завершен. Архитектура стала более универсальной и глобализированной, а уникальные объемные объекты вроде «Лахта-центра» или строящегося кампуса ИТМО Хайпарк появляются крайне редко. Тем не менее отдельные приемы и философия эпохи продолжают активно жить в современной архитектуре. Сохраняется высокий спрос на честные необработанные текстуры, включая открытый монолитный бетон в интерьерах атриумов и входных групп, а архитекторы продолжают обращаться к лаконичной фасадной сетке, выразительным консольным выносам и панорамному ленточному остеклению.  

– В чем причина того, что современная молодежь и студенты архитектурных вузов искренне восхищаются суровым советским брутализмом?   
– Ответ кроется в ментальном сдвиге и глобальном тренде на минимализм. Культура и мода поколения зумеров ориентированы на простую одежду базовых тонов, функциональность и отказ от внешней роскоши, статусных деталей и визуального шума. В архитектуре советского модернизма и брутализма они считывают ровно ту же философию, где нет ничего лишнего. Молодых людей привлекает отсутствие фальшивого декора, чистая геометрия, монументальность и честность материала, поэтому бетонный фасад ЦНИИ РТК или красная кирпичная стена ЛЭТИ для них – это высшее проявление архитектурного аскетизма, где эстетика создается за счет мысли, масштаба и пропорций.