Татьяна Бровкина: «На монотонной спальной окраине деконструктивизм может стать спасением»

— Существует ли понятие «современный петербургский стиль» в архитектуре?  
— Четко сформулированного и зафиксированного определения нет, но попытки вывести формулу предпринимаются постоянно — как архитекторами, так и городскими властями. Несколько лет назад Комитет по градостроительству и архитектуре (КГА) проводил конкурс на концепцию оптимального жилого дома, который соответствовал бы понятию петербургского стиля. Итог оказался любопытным: победил проект, ментально близкий к сталинской архитектуре. То есть экспертное сообщество в большей степени ассоциирует локальную идентичность не с ультрасовременными минималистичными трендами, а с монументальным, имперским вектором середины прошлого века. 
Но, на мой взгляд, петербургский стиль сегодня — это слияние трех компонентов. Во-первых, есть абсолютно четкие маркеры, сформированные историей застройки. Это штукатурный фасад, строго вытянутые по вертикали окна, где высота преобладает над шириной, а также скатные кровли и жесткий регламент этажности в историческом сеттинге. С другой стороны, мы, как губка, впитываем мировые процессы, перерабатываем их и сажаем на местную почву. Свое влияние оказывает и «архитектура капитализма» с ее жесткими коммерческими законами.  

— Мировые тренды: параметризм, деконструктивизм, бионика — есть ли им место на улицах Петербурга?  
— Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять генезис таких стилей. Их ключевая задача — вызывать мощный эмоциональный отклик: шок, удивление, ощущение контролируемого хаоса. Это чистой воды вау-эффект. В исторический центр приходят за соразмерной человеку, комфортной и предсказуемой средой. Нужен ли там объект, который полностью ломает и агрессивно разрезает пространство? Очевидно, нет. 
А вот в спальных районах ситуация диаметрально противоположная. На периферии, в окружении бесконечной, однообразной панельной застройки, деконструктивизм может стать спасением — важнейшей точкой притяжения. Такие строения должны быть демонстративно нелогичными, их прямая цель — разрушать понятные пространственные связи. Петербург огромен, здесь много масштабных площадей, способных выдержать и поглотить сложную форму. Посмотрите на новую «СКА Арену» — здание получилось колоссальным, очень экспрессивным и в хорошем смысле вызывающим. 
Нам необязательно апеллировать только к классике. В Петербурге есть прекрасная школа ленинградского конструктивизма. Вспомните ту же водонапорную башню завода «Красный гвоздильщик» Якова Чернихова. Это изящная, строго урбанистическая вещь, укорененная в исторической застройке и лишенная гигантизма — не утопическая башня Татлина, которую мечтали поставить в Петрограде-Ленинграде после революции. Появление чего-то необычного на окраинах просто необходимо. Например, у нас повсюду стоят банальные глухие коробочки торговых центров, а творческий подход к их архитектуре мог бы кардинально изменить качество среды. Насколько этот радикальный поиск формы уместен сейчас — сложный философский вопрос для бесконечных дискуссий. Однако коммерческий успех смелых объектов доказывает: спрос на неординарность и выход за рамки стандартов существует. 

— Как вы относитесь к скандинавскому модернизму? Наш климат и свет вроде бы идеально подходят для этого стиля, но не слишком ли он «прост» для имперского города? 
— Скандинавская эстетика завоевала популярность в России во всех сегментах: в интерьерах, экстерьерах, в малоэтажном загородном строительстве и в проектах комплексного освоения территорий. Ее философия понятна и привлекательна — это осознанный отказ от излишеств, функционализм и строгий рационализм. Лаконичная, спокойная геометрия подчеркивает суровость северного климата, она органично мимикрирует под отсутствие ярких красок в нашем естественном ландшафте. 
Но если этот стиль становится тотальным и массовым, наступает монотонность. В скандинавском минимализме нет декоративной изюминки, там работает сама форма. А в условиях высокой этажности и жесткой экономии бюджета создать по-настоящему сложную, изящную форму крайне трудно. В итоге застройщики часто скатываются в примитивные, скучные объемы.  
Хотя на нашем рынке долго и успешно работали финские и шведские девелоперы, оставив качественные примеры. Взять хотя бы жилой квартал прямо под телебашней. Он выглядит уместно: проектировщики сохранили традиционные огромные лоджии и балконы, но постарались деликатно привязать архитектуру к конкретному петербургскому контексту. Это пример правильного перехода от слепого копирования к адаптации. 

— Скандинавские масштабные балконы и лоджии, открытые террасы стали мощным маркетинговым инструментом. Насколько они жизнеспособны при наших климатических нагрузках? 
— Это один из самых спорных вопросов в современной проектной практике. Маркетологи ликуют, предлагая клиентам эксплуатируемые кровли и видовые террасы, но для службы эксплуатации — это перманентная головная боль.  
Начнем с того, что психология нашего жителя специфична: даже самое красивое панорамное остекление лоджии у нас со временем превращается в прозрачную стену кладовки. Зачем тогда проектировать эти площади — загадка. 
Если говорить об открытых террасах, то здесь инженеры упираются в сложнейшие узлы. Во-первых, это водоотведение и необходимость организовать безупречный сбор осадков: делать ли наружный водосток, который неизбежно замерзнет зимой, или проектировать сложную систему внутренних воронок, скрытых в вентилируемом фасаде? Во-вторых, возникает проблема каскадности: если в здании запроектировано много террас, расположенных уступами друг над другом, крайне сложно изолировать нижние этажи от сброса талых вод, летящего мусора и банального бытового дискомфорта со стороны верхних соседей. 
Мы живем не в средиземноморском регионе, где испарение происходит моментально, а количество осадков минимально. Не зря в историческом центре Петербурга вы практически не найдете больших открытых террас — максимум изящные французские балкончики, да и многие из них утрачены со временем, потому что несущие плиты не выдерживали постоянной сырости и циклов заморозки. 

— Еще один мировой тренд — «зеленая архитектура» и вертикальное озеленение фасадов. Почему в Петербурге о нем говорят, но не реализуют? 
— Потому что риски для девелопера запредельные. На сегодня в нашей строительной отрасли полностью отсутствуют обкатанные, типовые технологические решения и стопроцентно проверенная база растений для вертикальных садов в условиях петербургского климата. Ни один прагматичный заказчик не согласится озеленять здание, пока ему не покажут реальный объект в черте региона, который успешно простоял хотя бы 20 лет, фасады не сгнили бы от постоянной влажности, растения не вымерзли в первую же зиму, а стены не покрылись бы плесенью и насекомыми. 
Не забывайте про сезонность: весной и летом это может выглядеть красиво, но осенью листья опадут, и мы получим депрессивные голые ветки и инженерные каркасы на фоне серого неба. Через год-два такой фасад без дорогостоящего ухода будет выглядеть значительно хуже, чем обычная стена без всякого озеленения. Возможно, со временем появятся смелые экспериментаторы, технологии шагнут вперед, но пока для Петербурга — это красивая утопия. 

— Если продолжить тему гигантизма: нужен ли городу второй высотный деловой квартал за пределами «Лахта-центра»? 
— Сейчас я не вижу для этого ни предпосылок, ни очевидных локаций. Представить, где такой анклав мог бы сформироваться органично, сложно. Это глобальная задача для градостроителей, которые должны оценивать транспортные потоки, инфраструктуру и экономическую целесообразность. 
Мое субъективное мнение таково: «Лахта-центр», «Москва-Сити», небоскребы Дубая или Манхэттена — это пространства, созданные для инвестиций, демонстрации капитала и генерации рентного дохода. Но любой архитектурный гигантизм подавляет. Человек устроен так, что в окружении бесконечно высоких стен он начинает чувствовать себя букашкой. Для жизни и повседневной работы люди чаще выбирают соразмерную среду, где ощущают себя комфортно. Поэтому Петербургу одного такого высотного акцента более чем достаточно. 

— Ваш короткий рейтинг современных зданий Петербурга, которые через столетие могут превратиться в памятники архитектуры. 
— Я бы включила в этот список три абсолютно разных по философии, но знаковых объекта. 
Первый — это МФК в Ковенском переулке, 5, созданный мастерской Евгения Герасимова. Потрясающий пример того, как новое здание может вести тонкий и уважительный диалог с окружающим историческим контекстом и соседствующим костелом.  
Второй объект — «Невская Ратуша» (проект Евгения Герасимова и Сергея Чобана). Монументальный ансамбль классической ленинградской школы в современном прочтении: строгая геометрия, ясная структура, масштабные открытые площади и уже ставший знаменитым стеклянный купол-тарелка. Третий — реставрационно-хранительский центр Эрмитажа в Старой Деревне (архитектурной мастерской Трофимовых). Это шедевр не только с точки зрения сложнейших инженерных и технологических решений. Архитекторам удалось создать выразительный и масштабный культурный кластер на бывшей промышленной окраине. 

— В каком архитектурном стиле чаще всего приходится работать «Глобал ЭМ» на практике? 
— Специфика нашей компании в том, что мы очень часто берем на себя функции генерального проектировщика. Облик, посадку и фасадную концепцию здания нередко разрабатывает авторская мастерская или приглашенный архитектор со стороны заказчика. Наша задача — аккумулировать эту творческую идею, увязать ее с жесткими российскими нормативами, инженерными системами и выдать готовый, жизнеспособный проект. Поэтому мы обязаны уметь работать абсолютно во всех стилях, подстраиваясь под градостроительные планы и охранные паспорта объектов. 
Если говорить о доминирующем стиле, который сегодня чаще всего реализуют на практике, я бы назвала его адаптированным скандинавским. Это качественная и функциональная эклектика, переосмысленная под специфические требования петербургского законодательства и ментальный запрос жителей. Радикальные концепции на рынке встречаются крайне редко.